Произошло событие, вызвавшее в жизни Руми, как пишет Ф. Бадеуззаман, целую бурю и в корне изменившую ее. Многие сведения об этом периоде жизни Руми почти во всех источниках, даже в таком авторитарном, как «Валад-наме», полны полулегендарных рассказов, представляющих его святым суфием, а зачастую подразумевается участие божественной силы и провидения.

В конце ноября 1244 года в Конье остановился странствующий суфий Шамсуддин (или просто Шамс) Табризский. Овеянная многочисленными легендами и самыми различными, а порой и неправдоподобными преданиями, личность Шамса до нынешнего дня остается неразгаданной. Источники сообщают, что Шамсуддин родился в Табризе в семье торговца тканями. Его наставниками были видные шейхи-суфии того времени. Еще в пору юности ему удалось постичь многие тайны суфийского учения и божественной эманации. Получив образование, он много путешествовал и, поэтому ему было дано прозвище Паранда (Птица). Не одними суфийскими проповедями, но и властным характером, а порой и жестокостью, Шамс добивался полного послушания своих учеников, которые слепо верили ему как святому, достигшему ступени слияния Богом.

Черви рвут шелк, когда вылезают из коконов. Поэтому крестьянам приходится делать выбор между шелком и червями. Чаще  всего они убивают червей, пока те еще в коконах, чтобы сохранить шелк. Множество червей погибают ради одного шарфа. Он и Руми спрячутся в коконе Священной Любви и выйдут из него, только когда возмужают и сплетут бесценный шелк. А пока, чтобы был шелк, черви должны умирать.

Руми

Да будет благословен тот день, когда я встретил Шамса из Тебриза! В этот последний день октября было прохладно и ветер дул сильнее обычного, объявляя о скором конце осени.

В мечети, как всегда, собралось много народа. Когда я произношу проповедь большому количеству людей, то я стараюсь не особенно обращать внимание на лица. Я представляю, будто передо мной не многоликая толпа, а один человек. Каждую неделю сотни людей приходят послушать меня, но я всегда говорю только с одним человеком – с тем, в сердце которого отказываются мои слова и который знает меня, как никто другой.

Когда я вышел из мечети, меня ждал мой конь. Его грива была расчесана, в нее были вплетены золотые и серебряные колокольчики. Мне нравится их позвякивание. Однако меня окружало так много народа, что ехать пришлось очень медленно. Размеренным шагом мой конь шагал по улицам, оставляя позади ветхие дома с соломенными крышами. Призывы жалобщиков мешались с криками детей и воплями попрошаек. Большинство этих людей мечтало, чтобы я помолился о них, а некоторые всего лишь хотели пройтись рядом. Но были и такие, которые пришли с большими надеждами. Они думали, будто я могу излечить их болезни или снять с них порчу. И мне было мучительно больно их видеть. Как они не понимают, что я не пророк и мудрец? Как они не понимают, что не в моих силах творить чудеса?

Когда мы завернули за угол и приблизились к постоялому двору «Торговцев сладостями», я обратил  внимание на странствующего дервиша, который прокладывал дорогу в толпе, направляясь прямо ко мне и сверля меня пронзительным взглядом. Его движения были ловкими и четкими и мне казалось, что от него исходит уверенность. Он был безволосый. Без бороды. Без бровей. Но хотя его лицо было открыто, прочитать на нем что-нибудь было невозможно.

Меня заинтересовала не его внешность. За долгие годы я видел разных дервишей, которые появлялись в Конье в поисках Бога. У некоторых были татуировки, многие носили серьги и кольца в носах; как правило, им нравилось делать «странные» надписи на теле.

Иногда они отращивали длинные волосы, иногда брились наголо. Некоторые даже протыкали себе языки и соски. Увидев этого дервиша в первый раз, я был поражен не его внешним видом. Меня поразили его черные глаза.

Пронзая меня взглядом, словно кинжалом, он встал посреди улицы и высоко поднял руки, словно хотел остановить не только процессию, но само время. Меня как будто ударили. Конь подо мной забеспокоился и принялся громко фыркать, то поднимая, то отпуская голову. Я попытался успокоить его, однако он как будто почувствовал, что я тоже нервничаю.

Дервиш приблизился к коню, который подпрыгивал и приплясывал, что-то неслышно прошептал ему на ухо. Конь тяжело задышал, но дервиш помахал рукой, и тот мгновенно успокоился. По толпе пробежала волна восхищения, и услышал, как кто-то произнес: «Черная магия!»

Не обращая ни на кого внимания, дервиш с любопытством всматривался в меня.

-О великий ученый муж Востока и Запада, я много наслышан о тебе, вот и пришел сюда сегодня, чтобы если ты позволишь, задать тебе один вопрос.

-Спрашивай, — тихо произнес я.

-Тебе придется сойти со своего коня и стать на землю, как стою.

Меня настолько поразило то, что сказал дервиш, что какое-то время я не мог произнести ни слова. Люди, стоявшие рядом с нами, даже как будто отпрянули. Никто другой не посмел бы обратиться ко мне с подобной просьбой.

У меня покраснело лицо и внутри все напряглось от раздражения, однако мне хватило сил сдержаться и сойти с коня. К этому времени дервиш уже повернулся ко мне спиной и зашагал прочь.

-Эй, подожди, пожалуйста! – крикнул я, догоняя его. — Я хочу услышать твой вопрос.

Дервиш остановился и обернулся, в первый раз улыбнувшись мне.

-Хорошо. Скажи мне, пожалуйста, как ты думаешь, кто из двух более велик – пророк Мухаммед или суфий Бистами?[1]

-Ну и вопрос! – воскликнул я. – Как можно сравнивать пророка, мир да пребудет с ним, с мало кому известным мистиком?

Вокруг нас собралась толпа любопытных, но дервишу, казалось, было наплевать на слушателей. Все еще внимательно изучая мое лицо, он повторил вопрос:

-Пожалуйста, подумай хорошенько. Разве не пророк сказал: «прости меня, Господь, за то, что не знаю Тебя, как должен был бы знать?» А Бистами заявил: «Слава мне, я несу Бога внутри моих одежд». Если один человек ощущает себя столь малым в сравнении с Богом, а другой заявляет, что несет Бога в себе, кто из них более велик?

Сердце у меня билось как бешеное. Вопрос уже не казался мне нелепым. Хитрая улыбка, словно легкий ветерок, пробежала по губам дервиша. Теперь я понимал, что он не сумасшедший. Это был человек, которого интересовал вопрос, никогда прежде не приходивший мне в голову.

-Я понимаю, что ты хочешь сказать, — проговорил я, стараюсь, чтобы он услышал дрожь в моем голосе. — Я скажу тебе, почему, хотя утверждение Бистами звучит гордо, на самом деле в нем нет величия.

-Внимательно слушаю тебя.

-Пойми, любовь Бога — бескрайний океан, и смертные стараются вычерпать из него побольше воды. Однако в конце дня становится ясно, что количество вычерпанного зависит от вместимости чаши. Некоторые работают бочками, другие ведрами, а у третьих всего лишь миски.

Пока я говорил, от меня укрылось, что выражение лица дервиша изменилось: от едва различимой насмешки до признания моей правоты и от признания до мягкой улыбки – узнавания своих мыслей в словах собеседника.

-Чаша Бистами была сравнительно мала, и она удовлетворила его жажду парой глотков, — продолжал я. – Он был счастлив на своем месте. И прекрасно, что он осознал  святость в себе, но даже тогда оставалось огромное расстояние до Бога, которое он не смог одолеть. Что до пророка, то у него как у Избранника Божия, чаша была несравнимо вместительнее. Вот почему Бог спросил его: «Разве мы не открыли твое сердце?» Его сердце стало больше, чаша была огромна, и жажда мучила его куда сильнее. Неудивительно, что он сказал: «Мы не знаем Тебя, как должны были бы знать». Хотя, конечно же он знал Его, как никто другой.

Лицо дервиша озарилось доброй усмешкой. Он кивнул, поблагодарил меня. Потом приложил руку к сердцу в знак глубокой благодарности и так постоял несколько мгновений. Когда наши взгляды вновь встретились, я заметил нежность в его глазах.

Я поглядел вдаль. Город был жемчужно-серый, как обычно в это время года. Сухие листья кружились вокруг наших ног. Дервиш смотрел на меня с интересом, и в свете заходящего солнца мне на секунду почудилось, что я вижу медовую его ауру.

Он вежливо поклонился мне. И тоже поклонился ему. Не знаю, как долго мы простояли друг против друга. Небо обрело фиолетовый цвет. В конце концов, толпа, наблюдая за нами, забеспокоилась. Мои сограждане еще никогда не видели, чтобы я кланялся кому-нибудь, и то, что я поклонился простому странствующему суфию, возмутило довольно многих, включая моих ближайших друзей.

По видимому, дервиш уловил напряжение в воздухе.

-Наверное, мне пора уйти и оставить тебя твоим поклонникам, — произнес он бархатным голосом и почти шепотом.

-Подожди, — попросил я. – не уходи, пожалуйста. Останься!

Задумчивое выражение промелькнуло на его лице, он сморщил губы, словно хотел сказать кое-что еще, но, по видимому, не мог или не должен был. И в эту минуту я откуда-то услышал вопрос, который он не задал мне: «а как насчет тебя, великий проповедник?» Велика ли твоя чаша?»

Больше сказать было нечего. У нас не было слов. Я сделал шаг навстречу дервишу, потом подошел к нему настолько близко, что увидел золотые крапинки в его черных глазах. Неожиданно меня охватило странное чувство: показалось, я уже не в первый раз переживаю эти мгновения. Не то, что не первый, но даже и не десятый. Я стал вспоминать. Высокий худой мужчина с закрытҷм лицом, с горячими пальцами. И я понял. Дервиш, который стоял передо мной, был тем самым человеком, которого я видел в своих снах.

И я понял, что нашел нужного мне человека. Однако вместо того, чтобы возликовать от счастья, я содрогнулся от страха.

Руми после знакомства с Шамсом забросил все свои ученые занятия, прекратил преподавать в медресе, проводя все свое время  в обществе странствующего суфия. Теперь, вместо намаза – обязательной ритуальной молитвы – Руми и его ученики под музыку совершали как таинство специальные танцы, якобы открывавшие перед ним божий лик. С каждым днем упрочения их дружбы возрастала открытая ненависть последних к Шамсу. Стремясь вновь обрести прежнего Руми, они  искали способ избавления от суфия. Большую ненависть ощущал и сам Шамс, а когда сорвалась попытка покушения на его жизнь, он твердо решил бежать из Коньи. Руми тяжело переживал внезапное исчезновение своего друга, но через некоторое время, узнав, что Шамс в Дамаске, Руми отправил к нему своего сына – Султана Валада с натоятельной просьбой вернуться в Конью. Шамс был не в силах отказать Руми. Существует предположение, что он был похищен и тайно убит своими недругами.

Руми действительно, с большой восторженной любовью и глубоким уважением относился к Шамсу, обожествляя его личность. Руми считал его «Светила мира».

[1] Аль- Бистами Баязид (?-875)- персидский мистик, идеолог крайнего суфизма. Проповедовал экстатический восторг и мистическую любовь к Богу, приводящие к слиянию с ним.

Мамурова М.-кафедра “Общественных наук.”

Leave a Comment